Flash Fiction

Наш каштан

Без всякого предупреждения — две вспышки. Гром прокатился по небу, плавно и нежно, любя. И словно в такт дирижерской палочке пролился дождь. Капли воды отскакивали от железного карниза вкрадчивыми щелчками. Я подошел к окну. Как раз чтобы увидеть, как растревоженный каштан — наш каштан — начал сбрасывать все, что доцвело. Намокшие цветы вместе с дождем проливались на мусорные баки, на брошенные велосипеды, на дорожку, которую уже давно никто не чистил. Но когда прояснилось, наш каштан стоял неизмененным. Весь в цвету, будто ничего и не было. Вечером стало светлее, чем днем.

природа

Желуди в озере

Тропа идет вдоль берега озера, следуя каждому повороту и изгибу. Деревья растут здесь по обе стороны, некоторые прямо на кромке берега, и вода омывает их темные стволы и корни. Тропа сумрачная, и ты не сразу замечаешь дубы, прячущиеся в местах куда более подходящих для ивы, так что ветви нависают прямо над водой. В сентябре начинают падать желуди. Одни - прямо в озеро, с глухим звуком навсегда исчезая в коричневой, мутной воде. Другие - на берег и, время от времени, на головы прохожих, которые все же отважно идут вдоль озера, полные решимости насладиться последними теплыми днями уходящего года.

природа

Суки

Каждый раз, когда нужно было подписать договор, посылали меня. Кто-то у нас в редакции придумал такую систему: любой гонорар выше пятисот долларов нужно утверждать у ответственного лица. Редакция была с претензией, щедро оплаченной деньгами одного олигарха. Поэтому гонораров меньше пятисот долларов у нас и не было. Так что у ответственного лица приходилось утверждать буквально каждый договор внештатника. Ответственное лицо при этом не имело к редакции никакого отношения, а кроме того бывало грубовато. Девушки его побаивались и посылали меня. Я покорно ходил. Как-то я пришел к нему с контрактом на внештатного автора из Британии. Как обычно, протянул ему договор, вполне типовой. Они в целом отличались только именами и суммами. Это была пустая формальность. Он знать не знал, чем мы занимаемся, поэтому всегда просто подписывал все, что я приносил. Чего там девушки боялись, я не знаю. Каждый раз, впрочем, прежде чем подписать документ, он пробегал его глазами. “Суки”, — сказал он в этот раз, когда взгляд его упал на иностранную фамилию и причитающуюся фамилии сумму, вполне приличную. Потом долго, с мрачным видом искал, куда поставить подпись. Наконец, нашел, подписал. Протянул мне бумаги обратно. “А почему суки?” — спросил я. “А не знаю”, — ответил он, улыбаясь.

Притворяясь камнем

Утром сын переползает к родителям в кровать, забирается под одеяло и втискивается между ними. Движения его скованы, что в общем неудивительно: накануне у него диагностировали вирусно-аллергический артрит правого колена. Тем не менее лежать спокойно он не намерен, ведь ни раннее утро, ни вирусно-аллергический артрит — это же не повод откладывать жизнь на потом. После дня, проведенного в больнице, родители не прочь отложить на потом что угодно. Поэтому отец просто притворяется валуном, который лежит на земле и ничего не делает. Тогда сын превращается в дуб, который растет рядом. Дуб довольно быстро становится большим и высоким. В нем живут белки, вьют гнезда птицы. Поднимается ветер, дуб шумит и раскачивается из стороны в сторону. Потом в кровати начинается настоящий ураган и все летит кувырком. Валун совсем не рад этому кипешу, но что он может поделать, будучи куском камня? В конце концов в ствол ударяет молния, дуб раскалывается и падает прямо на валун. Но небритая щека у валуна покрыта щетиной, то есть мхом, и лежать на ней неприятно, поэтому наступает ранняя весна, и дерево, набравшись сил, пускает новые корни и поднимается. Потом опять начинается ветер, налетает ураган. Потом фантазия иссякает. Некоторое время все лежат молча, каждый погруженный в свои мысли. «Пора побриться, мох и правда колючий», — думает валун, трогая подбородок.

семья

Хотел бы я быть собакой

Не так уж много людей на свете хотят быть собакой. Но сын вот хочет. Мы пошли вечером прогуляться и наткнулись на футбольное поле, ярко освещенное прожекторами. Игра шла во всю. И всерьез. У одной команды красная форма, у другой синяя. Судья в черном. Со свистком. Мы разрешили сыну посмотреть немного, но было уже поздно, так что пришлось уходить. В кафе рядом сидел мужик и тянул вино из бокала, как обычно и поступают люди в Берлине посреди рабочей недели. Игра его не интересовала, а вот его собаку, казалось, вполне. По крайней мере она сидела рядом совершенно неподвижно, глядя при этом на поле, как будто игра имела для нее какое-то значение. “Хотел бы я быть этой собакой, — вздохнул сын. — Тогда бы я мог сидеть тут весь вечер и смотреть”.

семья

Уткин корм

Жена решила выманить сына из квартиры, и предложила пойти кормить уток в парке. До парка идти несколько кварталов, и она надеялась на неспешную, обстоятельную прогулку. Хотела петлять вместе с сыном по узким улочкам. Глазеть по сторонам. Изучать город, который они едва знали. Ну и болтать по дороге обо всем на свете. Вместо этого сын настоял, чтобы они шли к уткам кратчайшим путем. Опустошив мешок с уткиным кормом, он немного посмотрел на пиршество в пруду, а потом потянул маму обратно домой — той же самой прямой дорогой. В общем попетлять и поглазеть не особо вышло. Да и поболтать не очень-то получилось. Когда жена указала сыну на симпатичный старый дом, тот заметил, что новые здания выглядят кууууууда привлекательнее. «Ему ничего не нравится из того, что нравится мне, и он любит все, что меня ужасает, например, футбол и компьютерные игры», — пожаловалась мне жена после своего провала. «Он совершенно другой человек». Думаю, это то откровение, которое в какой-то момент снисходит на любого родителя. И лучше бы раньше, чем позже.

семья

Гррррсес

Барселонские «магазины у дома» часто держат люди не слишком-то приветливые, но наш даже на общем фоне выделялся особой угрюмостью. Вместо того, чтобы здороваться с входящими покупателями, он в лучшем случае бросал на них хмурый взгляд. А когда выдавливал из себя «спасибо», принимая деньги, губы у него едва шевелились, словно они только что пробежали марафон. Вместо «грасиас» получалось что-то вроде «гррррсес». Из-за его неприветливости я несколько дней таскал домой восьмилитровые бутыли воды из соседнего магазина. К тому же у него на половине товаров не было ценников, и казалось разумным предположить, что тут дерут втридорога. Обленившись, я все же как-то решился купить у него бутыль. Она стоила на десять центов дешевле. В другой раз, возвращаясь вечером с прогулки, я зашел за туалетной бумагой и еще какой-то мелочью. Решительно ринулся в дальний ряд к хозтоварам и обнаружил его сидящим на коврике прямо на полу между полками с кремом для загара и бумажными полотенцами. Коврик был повернут под небольшим углом к стеллажам. Видимо, по линии восток-запад. Он, казалось, только закончил молитву и все еще стоял на коленях. Ссутулившись, печально глядел куда-то вбок, не замечая моего присутствия. Если бы не сброшенные сандали, можно было бы подумать, что он задумался, расставляя товар. Физиономия у него была меланхолическая и отрешенная. Мне бросилось в глаза, насколько он на самом деле молод. Я пошел искать пока другие товары. И когда вышел из глубины магазина с бумагой под мышкой, он уже занял свое привычное место за стойкой, а знакомое угрюмое выражение заняло привычное место на его молодом, возвышенном лице.

мир

История Ирины

Задали на дом написать сочинение на тему — «Мои цели в жизни». А потом каждый читал свое творение вслух. На курсах немецкого в Берлине разнообразие акцентов такое, что едва понимаешь, о чем речь. К тому же все время кто-то чем-то шуршит, чем-то шелестит, чем-то стучит. А на улице то грузовик проедет, то скорая. Но все равно суть уловить-то не сложно. В классе — одна молодежь. C1 — предпоследняя ступень владения иностранным языком. Она нужна в основном тем, кто идет за высшим образованием. Так что тут клуб тех, кому до тридцати — будущие студенты бакалавриата или магистратуры в каком-нибудь Гумбольдском университете. Или университете Людвига Максимилиана. Или университете Фридриха-Шиллера. Так что цели у них предсказуемые. Сдать экзамен по немецкому. Поступить. Закончить. Найти работу… В общем дело шло по накатанной — пока не дошло до дамы, сидящей за моей спиной. Если бы не она, я бы с гордостью носил титул самого старого ученика в этом классе. «Дорогой читатель, — стала она декламировать с тяжелым русским акцентом. — Это история будет написана в третьем лице, потому что это грустная история». И дальше — «история Ирины», рассказанная самыми простыми словами. Без придаточных предложений и сложный вводных конструкций, которые по идее следует использовать ученику класса C1 для успешной сдачи письменного экзамена. Как Ирина жила в России. Как Ирина работала детским хореографом и педагогом. Какая у Ирины была замечательная жизнь. А вот теперь Ирина живет в Берлине и учит немецкий. И нет у нее ни работы хореографом, ни педагогом, ни той замечательной жизни. Голос ее задрожал. Она остановилась. Я не стал поворачиваться. Было слышно, что она плачет. Все замерли. Наконец, Ирина взяла себя в руки и смогла дочитать до конца. Какие у нее теперь цели в жизни, так никто и не понял. Но когда она отложила тетрадку, весь класс захлопал. Никому больше не хлопали. Соседка протянула ей пачку бумажных салфеток. «Все хорошо, все наладится», — сказал преподаватель. И, выдержав долгую паузу, перевел взгляд на следующего. Следующий — молодой американец с длинными распущенными волосами и в белых шуршащих одеждах. Его цель — стать фэшн-дизайнером. У него уже и своя марка есть, и страница в инстаграме, где он продает худи. Преподаватель сразу оживился. «Сколько подписчиков?»

берлин

Пища духовная

Пошли за продуктами в супермаркет, но его закрыли, видимо из-за какого-то неизвестного нам испанского праздника. Зато вместо пищи телесной провидение предложило нам пищу духовную. Прямо напротив задраенных наглухо роллставней, за которыми лежали заветные макароны, сыры и пиво, на небольшой сцене расположился духовой оркестрик. Он состоял из стариков столь глубоких, что их дирижер, мужчина на вид лет сорока, с довольно заметной уже лысиной, казался на их фоне пацаном. Он носил черные очки и черную рубашку навыпуск и походил на администратора провинциального ночного клуба. Музыканты его, одетые в костюмы с бабочками, сидели на белых пластиковых стульях и играли с лицами настолько равнодушными и бесстрастными, что казалось они сами не до конца понимали, зачем вообще утром встали с постели. Исполнение явно давалось им с трудом. Один музыкант посреди пьесы начал кашлять и отстал от оркестра. Другой пытался зафиксировать прищепками листок с нотами на пюпитре, но руки тряслись, и он долго не мог справиться с этой задачей, так что пропустил половину произведения. То и дело почти весь оркестр сбивался, терял мелодию, и тогда оставался один голос, который тянул всю музыку полминуты, пока наконец остальные снова не подхватывали брошенную на произвол судьбы пьесу. Перед сценой стояло два ряда таких же пластиковых стульев, которые занимали одни старушки. Они все были наряжены празднично, и у всех были ярко накрашенные губы. Старушки оживленно болтали друг с другом, не обращая никакого внимания на происходящее на сцене, пока очередная пьеса не заканчивалась, и тогда они, не поворачиваясь к сцене, начинали хлопать и кричать: «Браво, браво!»

мир

Толстая и тонкая

Кто бы мог подумать, что брак может принести в жизнь мужчины столько непредсказуемости. Когда я ложусь, никогда теперь не знаю, на какой подушке буду спать. У жены боли в шеи, и она постоянно покупает разные подушки, пытаясь найти ту, которая принесет ей облегчение. Но ничто не постоянно, как то и заведено в жизни, все течет, все изменяется. Одну ночь кажется, что сработает толстая подушка, купленная в специальном подушечном магазине. В другую кажется, что больше подойдет простейшая тощая подушка из Икеи. Так что каждая моя ночь таит интригу. Я наследую ту подушку, которую забраковали.

семья

Водитель со стажем

В субботу приехал тесть, чтобы погулять с внуком. И для внука, и для тестя — это в первый раз. Хотя одному уже за шестьдесят, а другому две недели. В качестве тест-драйва пошли всей семьей в магазин. Тестю доверили везти коляску, а потом сторожить ее на улице, пока производились закупки. Когда мы вышли из магазина, он отрапортовал: ребенок забеспокоился, но он его укачал и успокоил. Достижение это тестя взволновало. На обратном пути он шутил, что у него есть права на вождение коляски, потому что он водитель со стажем. На прощание обещал приехать снова на следующий же день. Вечером ребенок впервые покакал без затруднений. «Вот, это потому, что я приходил!» — смеялся тесть, когда ему сообщили радостную новость. Теща потом доложила: в девять вечера он не спал, как обычно, а расхаживал от волнения по квартире. «Его никогда не хватает больше чем на день», — сказала мне жена. Рано утром он позвонил ей и сообщил, что уже выходил на улицу, и там на улице ветер, и холодно очень. В общем прийти он не сможет… Я посмотрел за окно. Город был пустым и неподвижным, как на фотографии.

семья

Шницель

Как обычно, после уроков встречаю сына у школы. Школа прямо у Бранденбургский ворот, а до дома ехать всего несколько остановок. Но он пока в берлинском метро чувствует себя неуверенно, поэтому нуждается в совропождающем. В общем-то я только рад посреди рабочего дня оторваться от компьютера и прокатиться на желтом убане… Забираю тяжелый рюкзак, набитый глянцевыми учебниками. Спрашиваю, как дела, что в школе было интересного. Надо признать, без особой надежды. Как правило дела нормально, а в школе ровным счетом ничего интересного не происходит. «Нам показывали кино про свиней, — сообщает сын. - Ну про то, как их выращивают, на обычном массовом производстве и на эко-фермах». И как, спрашиваю, впечатления? «Ну, половина девочек после этого фильма сегодня отказалась в столовой есть шницель». А ты, спрашиваю, съел? «Я съел», — отвечает сын с некоторой гордостью и даже вызовом. Подумав, добавляет: «У меня же после уроков футбол».

семья

Женщина с метлой

Хруст сухого гравия под ногами. Как будто идешь по трупам жуков и под подошвами лопаются их пустые панцири. Гравий разбросали на днях на дороге от гололеда, но нет уже ни того льда, ни снега. Улица выбелена солнцем. Хочется снять шапку. И перед входом в детский сад — женщина с метлой сметает трупы камней с дороги.

город

На Таганке

Оставил окно открытым, и ночью меня разбудил поднявшийся ветер. Долго лежал, слушая, как гудит листва дворового сквера. Казалось, я не в московской бетонной девятиэтажке на Таганке, а в домике с картонными стенами на берегу океана. И домик этот вот-вот унесет в страну Оз. В комнате было тепло, но свежо. И в этом волнении природы уже чувствовалось наступление холодов, приближение перелома. Когда ветер вдруг стих, я подумал, что оглох. И не сразу осознал, что все еще слышу, как на старом телевизоре мерно шагают стрелки невидимых часов, продолжая как ни в чем не бывало прилежно отсчитывать каждый миг моего одиночества.

город природа

Не тинейджеры

У кебабной за побитым столом сидят белые немолодые мужики. Редеющие волосы. Небритые обвислые щеки. Футболки и джинсовые куртки-безрукавки. Курят, пьют пакетированный чай из маленьких поцарапанных стаканов, пялятся на прохожих. На столе лежит блютус-колонка — небольшой оранжевый цилиндр, способный тем не менее выдавать хорошие басы, типичное орудие массового аудио-поражения, которым в наши дни вооружена любая группа тинейджеров. Мужики за столом уже давно не тинейджеры. Но музон на полную.

город

После многих лет праздности

После многих лет праздности, наплевательства и неглижирования, я решил возобновить занятия йогой. Я и раньше не блистал, и теперь, десять лет спустя, лучше конечно не стал. Зато теперь у меня есть сын, который внимательно наблюдает, как я пытаюсь сгибать, растягивать и скручивать свое бренное тело. Он постоянно сверяется с видео-гидом на телефоне, которому я пытаюсь следовать, и не стесняется делать замечания. «Пап, я думаю ты должен вытянуть руку выше», — говорит он. Или: «Папа, а она не сгибает ноги, как ты». Я знаю, сын, знаю.

семья